Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Uncut

Об общественной (бес)полезности

Самой, самой проблемной зоной в ТТС является понятие общественной необходимости.

Дело в том, что по определению стоимость товара — это количества общественно необходимого труда для их производства в данных социально-экономических условиях. Не любого, а общественно-необходимого!

Но вот как трактовать эту самую общественную необходимость? 99% марксистов пытаются это делать по востребованности потребителем, опираясь на ощущение стоимости как некой полезности, которая заключена в товаре, чего-то положительного. Но мы теперь знаем, что стоимость — это же зло! Как теперь нам смотреть на эту самую общественную необходимость?

Товарищи, единственный способ определить общественную необходимость — это считать то, что было затрачено «в данных социально-экономических условиях» для производства товара по факту. Если общество потратило миллион человеко-часов, то весь миллион был общественно необходимым. Потому что условия сложились именно так, а не иначе, и значит, что для этих трат была какая-то необходимость.

Зачем же вообще тогда это уточнение? Может, забыть его? Уточнение нужно, чтобы было понятно, что капиталисты, производя один и тот же товар с разными затратами труда, получают товар с одной и той же стоимостью, потому что стоимость можно считать только по всему совокупному выпуску, и нельзя считать ее для конкретной единицы товара. Стоимость в ТТС — явление абстрактное, усредненное.

Например, если у вас есть 9 человек с лопатами и один тракторист с трактором, и 9 человек производят 10 мешков картошки, а один тракторист — еще 10 мешков, то для производства 20 мешков картошки наши общественно-необходимые затраты составили 10 человеко-дней. Если общество решит произвести только 10 мешков картошки, то в данных социально-экономических условиях на это понадобится только один человеко-день, но для производства 20 мешков затраты труда еще 9 человек является общественно необходимыми! И в итоге один мешок нам обходится в 0.5 человеко-дня.

Обратите внимание, чем наши картофелеводы обмениваются с обществом. Не картофелем, не продуктом труда, нет! Мы рассматриваем капиталистическую экономику: они продают свою рабочую силу, а сам картофель им не принадлежит! Они не могут им обмениваться. Когда их рабочая сила продана, что получится в результате труда — не их забота, от товара и его судьбы они отчуждены деньгами. (Разве не для этого нам и нужны капиталисты? Разве не за это им дается право присваивать прибыль?)

Но давайте разберем, что будет, если 10 мешков, например, сгниют. Тогда окажется, что в данных социально-экономических условиях (в которых сгнивает половина урожая) стоимость мешка картошки составит в два раза больше, 1 человеко-день! 10 человек поработали, 10 мешков поделили.

А если картошка собрана, но половина не была продана? Может, не было общественной необходимости в ее производстве? Увы, но в данных социально-экономических условиях эта необходимость была: мы обладали только такими знаниями о спросе и возможностями продажи, что могли из нашего понимания ситуации произвести именно 20 мешков. И надо было потратить все 10 человеко-дней, а не только 1 человеко-день тракториста. Но какова же тогда стоимость мешка картошки? Она будет составлять тот же 1 человеко-день (если мы откинем накопление, т.е. остатки картошки не будут сохранены и проданы позже), так как в итоге общество отняло труд у 10 человек, а им досталось 10 мешков.

Получается, стоимость может быть оценена только после продажи? Она не появляется в момент производства, а зависит еще и от системы распределения? Предчувствуя причисление меня в еретики и ревизионисты, я вынужден признать, что это именно так. Впрочем, ортодоксальных марксистов это никогда не смущало: по их мнению, стоимость вся создается в момент выпуска товара, а вот посчитать ее все равно до продажи нельзя, так как непроданный товар они не причисляют к общественно необходимым затратам труда. Правда, если мы начнем разматывать этот клубок, то получим массу несостыковок: надо ли считать общественно необходимым труд, потраченный на тот товар, который покупатель не купил? Нет? А на тот, что на складе сгнил? Тоже нет? А тот, который в производстве ушел в брак? Что, этот труд в стоимость не включаем? А если 100 человек имеют 50% брака, что для некоторых отраслей допустимо, то стоимость товара составит только 50 человек, а труд остальных общественно необходимым не будет? Но если мы от них откажемся, то у нас выпуск упадет в два раза!

Наверное, надо продемонстрировать, почему я включаю в стоимость весь труд, а его «носителем» является только проданный товар. Тут надо вспомнить, что стоимость для нас — не просто оценка расходов, а еще и мера обмена между обществом и трудящимися.

По условиям у нас в обществе работало 10 человек, и они покупают весь товар, который произведен. Напомню, что Маркс писал, что стоимость регулирует обмен товара, определяя именно состояние равновесия, в которых спрос и предложение сходятся. В отличие от экономикса, который изучает механизмы достижения этого равновесия, ТТС «замахивается» на ответ вопрос, а что же определяет эту итоговую равновесную точку.

Таким образом, допустим, зарплата рабочего составляет 1 рубль. 10 человек заработали по рублю за продажу своей рабочей силы. 1 рубль у нас покупает ровно 1 человеко-день труда. Дальше они идут на рынок за картошкой, которую собрали.

· Если в продаже все 20 мешков картошки, то (в условиях равновесия) 20 мешков будут проданы по цене в 50 копеек за мешок. В итоге стоимость мешка составит как раз 0.5 человеко-дня.

· Если половина картошки сгнила, то в продаже только 10 мешков. Но покупать их пришли 10 человек с 10 рублями. В результате эти 10 мешков будут проданы по рублю за мешок, и стоимость мешка составит 1 человеко-день.

· В третьем варианте все 20 мешков целы, но удалось продать только 10. При какой цене будут проданы только 10 мешков из 20? При платежеспособном спросе это произойдет, только если продавец выставит цену… в 1 рубль за мешок. То есть 1 проданный мешок опять же обойдется в 1 человеко-день.

Не важно, произвели мы 10 мешков, или произвели 20, а продали 10 — их общая стоимость все равно будет 10 человеко-дней. Именно так стоимость создается в момент производства и не зависит от распределения. Но сколько этой стоимости «придется» на один мешок, будет зависеть от того, сколько этих мешков будет продано, независимо от того, почему их столько продано: потому что завысили цену, потеряли по дороге, или потому что картошка невкусная. Равновесие будет таким, что независимо от причины при одном и том же количестве проданных мешков стоимость одного проданного мешка будет той же самой.

Еще раз обращу внимание — этот закон будет действовать, конечно, не для одного конкретного предприятия, а для всех предприятий в целом! Между предприятиями эта стоимость будет делиться по-разному, исходя из их производительности.

Но это еще не все. Я пойду дальше и скажу, что стоимость как явление в ТТС существует не только для одного товара, и не для одной отрасли, а только для всей экономики в целом. Для всего комплекса отраслей и товаров.

Почему? Разве не может в селе быть 10 картофелеводов и 10 скорняков, которые шьют шапки? Разве шапки не будут иметь свою стоимость, а картофель — свою? Что нам мешает разделить труд одних на их продукт, а труд других — на их продукт?

В условиях простой экономики, где между отраслями нет зависимостей — так и будет. Скорняки придут со своими 10 рублями, картофелеводы — со своими, и скупят весь картофель и все шапки (мы в ТТС смотрим на равновесную систему!). Правда, тут может случиться, что потребности-то у людей разные, и окажется, что картофель в этом году невкусный, а шапки — отличные. И в результате ажиотажа картофель будет продан в полтора раза дороже, а шапки — в два раза дешевле. Часть скорняков, скорее всего, уйдут сеять картофель, предложение картофеля будет расти, и ситуация будет снова «балансироваться» до того состояния, пока занятость на картошке и на шапках не установится в соответствии с потребностями в картошке и шапках. И тогда, в состоянии нового равновесия, мы снова увидим, что товары обмениваются по новой трудовой стоимости.

Но сегодня простых производственных цепочек почти нет. Мы переходим от однородной группы производителей, которые не зависят друг от друга, к высокоспециализированной экономике. А в этой экономике все не так: вы не можете рассматривать литейный, сборочный и покрасочный цех по отдельности, если они спрос существует на продукцию всего предприятия. В велосипеде источником перемещения велосипедиста является не переднее или заднее колесо, и даже не педали, а вся конструкция в целом. Как там идет ценообразование между компонентами одной системы — это вопрос нормативный, он не отражает реальные потребности и не обязан отражать стоимость.

Грубо говоря, давайте рассмотрим производителя лопат и наших картофелеводов. Если у нас 2 производителя лопат, каждый из которых делает по 4 лопаты, и с лопатами 8 работников собирают 16 мешков картофеля, а без лопат — только 8 мешков, то какова будет стоимость картофеля, а какова — стоимость лопаты? Если все ок, то 1/4 дня на лопату и 1/2 дня на мешок картошки. Но если у нас пошел брак, и вместо 8 лопат двое стали выпускать только 6, то производство картошки снизилось до 14 мешков. Производительность упала на лопатах, а стоимость выросла у картошки тоже!

Более того, если двое производителей лопат вообще лопат не произвели (или все лопаты упали в реку при перевозке), хотя упорно трудились, то стоимость лопаты посчитать невозможно. Но стоимость картошки (ее без лопат добыли 8 мешков) теперь составит… 1.25 человеко-дня! Потому что в обществе трудились 10 человек, а картошки продано всего 8 мешков.

Таким образом, если труд затрачен, то мы должны учесть его в стоимости. И даже если в результате труда не получилось ничего путного, но люди все равно свое время и силы затратили, то от свершившегося зла никуда не деться — стоимость выросла. В условиях классической капиталистической модели, когда капиталист покупает рабочую силу у работника и присваивает весь выпуск, продукт работы — это то, что потом на рынке будет куплено, а стоимость — это то, что рабочими потрачено.

Но в связи с тем, что наше общество все сильнее стремится к форме единой высокоспециализированной фабрики, то выпуск нашего общества можно считать только по экономике в целом. Общий затраченный объем труда, общий объем произведенных и проданных услуг и товаров. Говорить в терминах объективной стоимости о конкретном товаре, увы, сегодня уже невозможно. Да и бессмысленно — сами товары и услуги давно обмениваются не по стоимости, а по превращенным формам — ценам, что даже для Маркса в III томе Капитала было очевидно.

Наконец, можно было бы поспекулировать, а чей труд должен входить в стоимость? Чей труд является общественно-необходимым? Неужели вахтерша, которая сидит на проходной завода — тоже общественно необходима? И продавщица, работник системы распределения? И банковский клерк, выдавший кредит предприятию?

Увы, но да. Да — в данных социально-экономических условиях. И мы это хорошо видели, когда в 90-х пришлось нанимать охранников, юристов, бухгалтеров, а с появлением рынка — маркетологов, продажников и даже директора по безопасности. Социально-экономические условия определяют потребность в труде, и если директор — дурак и нанимает бездельников, которые пьют чай и не работают, но рынок ему позволяет их держать на работе и платить зарплату, то увы, социально-экономические условия так сложились, что их «труд» обществу необходим. И его надо считать в стоимости.

Конечно, мы можем оценить, из чего это общественная необходимость в той или иной профессии возникает: из потребности технологической, производственной, или из потребности общественной, социальной. Иными словами, чем она определена — базисом или надстройкой.

Мы можем сказать, что те затраты труда, потребность в которых определена только надстройкой (например, конкуретной борьбой, или частной формой собственности) — являются условно-производительными, а то и контр-производительными. И те потери труда, которые определяются не технологией, то есть базисом, а надстройкой, то есть производственными отношениями — например, капиталистической цикличностью, кризисами перепроизводства, непредсказуемостью спроса, империалистическими или конкурентными войнами, биржевыми пузырями и махинациями, личными прихотями олигархов, патентной борьбой и картельными сговорами, потребностями в экономическом принуждении — все эти потери мы бы тоже могли включить в условно-производительные.

И, возможно, сегодня такая смена производственных отношений, которая позволила бы нам избавиться от всех этих условно-прозводительных затрат, сделать их ненужными и высвободить от них людей для производительного труда или просто для саморазвития и самореализации, перевернула бы жизнь людей куда сильнее, чем любая техническая революция.

Но это уже — за рамками текущего вопроса.

Uncut

Инверсия стоимости и ваша зарплата


Теперь, когда мы определили опорное понятие стоимости как отнятые у людей время и силы на производство того, что нужно другим людям, мы можем взглянуть на использование этого понятия в изучении экономических отношений. Мы же хотим увидеть что-то новое и необычное в старой привычной нам картине капитализма.

Кто как участвует в «создании» стоимости?

Мы привыкли рассуждать в терминах общественной ценности продукта труда, которую обычно измеряют через меновую цену этого продукта. И говорим, что один талантливый человек может создать столько же, сколько сотня посредственных трудяг. Но как эта ситуация выглядит с точки зрения стоимости — того страдания, которое «перенесено» в продукт труда, овеществлено в нем?

Ровно обратным образом. У впахивающего от зари до зари работника отбирается огромная часть жизни, и она и составляет основную часть тех людских сил и того времени, которые являются стоимостью произведенного продукта для человечества. И продукт работника талантливого в итоге обойдется человечеству гораздо дешевле, чем результат труда упорного, но неспособного работника.

Получается, кто лучше работает, тот «создает» стоимости… меньше? В расчете на единицу продукта труда — да. Каждый из вас наверняка брался за дело, в котором он ничего не понимает, и много раз клял себя: куда дешевле было бы обратиться к профессионалу. То, что сделал сам, что сам «выстрадал», обошлось тебе теперь гораздо дороже. И еще ладно, если ты это сделал для себя, но если оно тебе самому не нужно и сделано для других, например, по знакомству — такое чаще и тебе, и им выходит дороже.

Когда говорят о той части трудовой теории стоимости, которая заявляет, что товары обмениваются в соответствии с объемом потраченного труда, то обычно уточняется, что стоимость — это средние, общественно-необходимые затраты времени. И говорят, что стоимостью обладает не конкретная единица товара, а весь товар, участвующий в обмене, целиком. А чей же труд мы будем считать общественно-необходимым? Дилетанта, профессионала или наиболее массового работника? Работника с лопатой или на тракторе?

Исходя из определения стоимости как человеческих затрат — их всех. Если над производством какого-то товара трудится миллион обычных работяг и тысяча талантливых стахановцев, и первые произвели сто тысяч единиц, а вторые еще пятьдесят тысяч, то весь произведенный ими товар в размере 150 000 единиц в итоге обойдется обществу в 1 001 000 часов человеческой жизни. По факту. Более того, если часть этих работников не произвела ничего (так как, например, их выпуск ушел в брак), то мы вынуждены их затраты все равно включить в стоимость, так как их время было потрачено. И даже дальше, если из этих 150 000 единиц половина не будет продана, то это значит, что мы заплатили 1 001 000 часов жизни людей только за 75 000 товаров! Получается, и итоге стоимость выше у того товара, который менее востребован…

В целом, если помнить, что стоимость — это зло, то картина не выглядит такой уж странной. Да, чем хуже производительность — тем больше зла. Чем менее востребован продукт — тем больше зла от затрат на его производство. Чем выше производительность — тем меньше в итоге стоимости и меньше страданий.

Конечно, скажете вы, товар не продается дороже, если он не востребован. Обычно он продается дешевле. Да и вознаграждать работников мы будем вовсе не по потраченным ими часам, а по достигнутым результатам. Чем нам тогда вообще поможет ваша пресловутая стоимость?

А вот чем. Стоимость не существует в отрыве от общества. Стоимость — это мера необходимых жертв со стороны одних людей для получения благ, произведенных другими людьми. И стоимость — это явление, которое описывает только сложившиеся между людьми отношения по поводу продуктов их труда. Опосредуют обмен деньги, дающие доступ людям к потреблению продуктов труда. То есть эти деньги в итоге обеспечены только этой самой стоимостью.

Это надо пояснить. Если общество тратит 100 000 часов на производство всех товаров, то это значит, что люди выставили на рынок труда свои 100 000 часов и отдали их обществу. Оборот этих товаров обеспечивается деньгами, допустим, в размере миллиона рублей. Мы можем сказать, что в среднем каждая тысяча рублей оплачивает около 100 часов чьей-то работы. Если наша производительность вырастет, и например при том же количестве товаров и денег мы сможем трудиться в два раза меньше, то и трудовая стоимость наших товаров будет 50 000 часов, а тысяча рублей будет покупать уже только 50 часов труда. Полностью симметричный эффект будет, если мы продолжим трудиться 100 000 часов, но произведем товаров в два раза больше и увеличим денежную массу для их покупки до двух миллионов.

Повлияет ли на это, например, дефицит электроэнергии, открытие новых месторождений нефти, или изменение в любых других факторах производства? Нет! Люди обмениваются с обществом прежде всего своим трудом на результаты труда других людей. Трудовая стоимость товаров зависит от производительности, которая растет благодаря более полному использованию природных ресурсов, но на отношения обмена между людьми влияет именно трудовая стоимость, так как никто из нас не генерирует электричество и не источает нефть.

Все произведенное одними людьми потребляют другие люди, прямо или опосредовано (через «перенос» на средства производства). И хотят они или нет, они обменивают свои жизни — тоже опосредовано, через трудовые отношения с обществом. В итоге все равно совокупный общественный выпуск будет распределен между теми, кто участвовал в производстве этого выпуска. Это значит, что в сумме экономика сбалансируется: стоимость выкинутых на рынок товаров и услуг (и их меновых цен в денежном выражении) будет соответствовать сумме потраченных человечеством часов, и произведенная каждым работником стоимость будет кем-то другим потреблена. Но кем и в какой пропорции?

А вот тут вступают в игру вопросы распределения.

Например, в нашем обществе Вася производит в три раза больше Пети. И имеет зарплату в два раза больше. Что это значит? То, что он получает от общества право распоряжаться большим количеством стоимости (то есть временем чужой жизни), чем Петя. В среднем обществу это выгодно, потому что продуктов труда (потребительной стоимости) за счет работы Васи каждый человек приобретает больше. Но в терминах трудовой стоимости мы имеем… эксплуатацию: теперь Вася, отдав обществу один час своей жизни, от общества получил право потребить два часа каких-то других людей. Справедливо или нет, это сейчас неважно, это вопрос выбора точки зрения (вознаграждение должно соответствовать приложенным усилиям или ценности результата), но это так и это движет общество вперед. Уберите это, и результаты вряд ли вас обрадуют.

Капитализм немного меняет правила этой игры. Дело в том, что у Васи и у Пети есть еще и стоимость их воспроизводства: объем стоимости, который соответствует необходимому для их продуктивной трудовой жизни уровню потребления. Который, кстати, не сильно зависит от личной производительности. И в целом для общества этот объем меньше, чем сумма произведенной стоимости: излишек и называется прибавочной стоимостью. Его изымает капиталист, направляя на разные цели: как на мотивацию работников (двойная зарплата Васи), так и на производство средств производства, чтобы обеспечить Васю станком и повысить производительность труда.

А зачем капиталисту повышение производительности? Вот тут вступает в игру распределение не между работниками, а между компаниями. Каждый капиталист стремится произвести продукт, средняя стоимость которого на рынке повыше (а в рыночной цене отражаются именно средние величины, а не стоимость, вытянутая из работников на производство конкретного товара конкретным капиталистом), но при этом работников нанять поменьше, то есть фактически создать стоимости меньше! Таким образом он сам толкает среднюю стоимость товаров для общества вниз. И а долгосрочном периоде вместе с ней — и цену, по которой эти товары обмениваются.

Капиталистическое распределение устроено таким образом, что потоки стоимости устремляются к тем капиталистам, которые за счет развития средств производства сильнее повышают производительность и сильнее снижают среднюю стоимость товара. Действительно, если капиталист А выпускает 100 товаров, затрачивая 100 человекочасов, а второй купил станок и выпускает 100 товаров, затрачивая 50 человекочасов (включая амортизацию), то даже при итоговой средней стоимости продукции в 150 / 200 = 0.75 человекочаса на штуку 50% общей стоимости будет перераспределяться второму, при том что он «внес» из нее только 30%, так как цена товаров на рынке будет одинаковая!

А в деньгах относительная прибыль второго капиталиста будет еще больше, так как его доход будет таким же, а расход – вдвое меньше. Например, при доходе каждого в 100 рублей и стоимости часа работника в 1 рубль у первого будет нулевая прибыль, а у второго – 50 рублей, на которые он может приобрести еще 50 человекочасов для производства новых станков! Это позволит наращивать средства производства в этой отрасли до тех пор, пока на рынке не установится новое равновесие, когда стоимость товаров и производительность примерно выровняется между разными компаниями.

Очень важен смысл такого перераспределения — капиталист расширяет свои права по распоряжению тем трудом, который отдан трудящимися обществу, даже за пределами производимой им стоимости, так как это служит общему делу повышению производительности, и в результате снижению общей производимой стоимости (которая, как мы помним, зло).

Объем общей прибыли соответствует всей прибавочной стоимости капиталистов, как и общий товарооборот соответствует общему числу стоимости. Но цены отдельных товаров не отражают их реальной стоимости, так как между конкретными отраслями и фирмами все время существует дисбаланс и разница в капиталообеспеченности, и рынок никогда не достигает равновесия, в котором цены товаров могли бы отразить их стоимость. Этот процесс у Маркса назван «превращением форм», отклоняющим цены от стоимости.

Более того, даже на уровне всего общества в целом мы не можем сказать, что у одних и тех же товаров единая стоимость. Стоимость не существует при отсутствии разделения труда, так как без разделения труда не существует обмена, и нет субъектов отношений по поводу результатов труда. При этом обмен создает взаимозависимость элементов системы, и делает общий результат производным от работы всей совокупности частей системы. Это очевидная вещь, но ее необходимо принимать во внимание, когда мы рассматриваем все человечество в совокупности.

Страна, которая исключена из мирового обмена, может иметь свою внутреннюю стоимость товаров, не совпадающую с глобальной, так как она отделена от обмена с другими странами. Если бы мы представили мир как единую полностью специализированную фабрику (то состояние, к которому мир стремится), то там стоимость существовала бы только в глобальном масштабе. Но так как на практике мы имеем смешанное состояние (частично страна обеспечивает себя сама, частично — участвует в мировом обмене), то и стоимость у нас производится неравномерно. И легко возникает ситуация, когда стоимость, производимая в одной стране, утекает через обмен в другие страны.

Итак, в нашем «инвертированном» мире трудовой теории стоимости, в котором стоимость — зло, ее надо уничтожать, но для этого нужны инвестиции в средства производства, то есть прибавочная стоимость — дополнительный труд, превышающий собственные потребности работников в потреблении. И капитализм одновременно стоимость повышает (в попытке произвести больше товаров с высокой стоимостью) и понижает (повышая производительность, чтобы добавлять стоимости меньше других).

В нашем мире стоимость утекает в капиталоемкие, высокопроизводительные частные руки, и это соответствует расширению полномочий успешных капиталистов по распоряжению трудом других людей ради прогресса. И в нашем мире работник, который много зарабатывает за счет дефицитности своей профессии, личного таланта или обеспеченности средствами производства, добавляет обществу немного стоимости, а извлекает — гораздо больше, фактически обменивая свой труд и свою жизнь на труд большого количества других людей.

Я обещал, что теперь вы будете по-другому смотреть на заявления о том, кто кого кормит: норвежский инженер бангладешскую швею или она его? Кто больше создает стоимости — завод на 100 000 рабочих мест, или небольшая роботизированная фабрика, обеспечивающая тот же выпуск со 100 работниками? Понятно ли теперь, почему провалилась затея Оуэна с трудовыми билетами?

При мировом ВВП 87 трлн $ и рабочей силе в 3.5 млрд человек мы получаем, что стоимость в 1 год человекотруда соответствует порядка 25 тысячам долларов, ну или грубо 150 тысячам рублей в месяц. Люди нашей планеты производят на эту сумму товаров и услуг, затрачивая свои 3.5 млрд трудовых лет жизни. Это наша производительность как общества, если отбросить «лакуны» самообеспечения и взять мир как цельную систему. Каждый из нас добавляет в сумму стоимости один трудовой год, а черпает товаров, произведенных другими людьми, на сумму стоимости в пропорции своего дохода к этим 150 000. И при зарплате в 300 тысяч вы получили право на потребление еще одной чьей-то трудовой жизни; а при зарплате 30 тысяч — кто-то другой потребляет 80% вашей.

И да, ваши отданные силы и время служат обществу и прогрессу, но присвоены они каким-то частным лицом, которому общество доверит ими распоряжаться. В этом состоит суть капитализма — общественный характер производства и частнокапиталистическая форма присвоения.

Uncut

Страдание по стоимости

Мой любимый анекдот в вольном пересказе:

Сидит молодой индеец в лодке и ловит рыбу. К нему подплывает в своей лодке седой мужчина, и спрашивает: «Что ты тут делаешь, зачем сидишь? Лучше бы, как я, поехал в город, закончил школу, выучился, взял кредит, поступил в колледж, освоил профессию, сделал карьеру, скопил деньжат, открыл свое дело, заработал миллионы, получал бы прибыль, и мог бы в старости весь день на природе в лодке сидеть и рыбку ловить!»

Трудовая теория стоимости — крайне спорный и сложный для понимания предмет марксизма. Я долго думал, почему, и понял, что во многом из-за языка.

Ну, например, марксисты привыкли говорить, что «труд создает стоимость». Что не так в этой фразе? Некоторые говорят, что, мол, «стоимость» термин неправильный… надо «ценность». Надо больше трудиться, больше создавать ценности. А злобные капиталисты рабочих выгоняют, рабочие места сокращают, ценности им создавать мешают. И вон сколько безработных, ценность труда для которых очевидна и недоступна!

Но давайте разберемся. Труд — это что? А это очень сложное понятие! Особенно сегодня, когда мы задаем все больше вопросов о том, как найти дело по душе, как самореализоваться на рабочем месте, как найти счастье в рабочем «потоке». Труд, с одной стороны, выступает благом, потому что кормит, с другой стороны, злом, потому что к нему экономически принуждают, а с третьей стороны, снова счастьем, потому что наполняет жизнь смыслом. Очень разностороннее явление, этот ваш труд! Под одним понятие собраны-то очень разные вещи.

Но мы сейчас задумаемся, что есть труд в трудовой теории стоимости. Там труд предстает изначально как мера того, насколько продукт труда «ценен» в соотношении с другими продуктами труда при обмене. Стоп! Что значит «ценен»? Востребован, желаем? Вовсе нет, востребованность определяется совсем другими факторами — тем, что Маркс назвал потребительной стоимостью. Ну или экономисты назовут полезностью.

Но каждый предпочел бы менять товар, в который он вложил мало труда, на тот, в который надо вложить много труда, а не наоборот. То есть каждый хочет свой труд сэкономить. И именно поэтому труд, вложенный в создание товара, делает этот товар в глазах потребителей более ценным — потому что для получения такого товара придется больше трудиться.

С точки зрения трудовой теорией стоимости труд — это то, что человек отдает обществу в обмен на получение права потребления благ, созданным обществом. Иными словами, трудовая стоимость — это не доход, это… расход. Общество тратит труд на создание товаров. И чем больше труда потрачено, тем выше для общества «себестоимость» произведенного товара, тем дороже он обошелся человечеству в терминах жизни людей.

Труд — это процесс отъема у людей жизненных сил и времени, и эти самые отнятые силы и время и наделяют товар стоимостью. Стоимость показывает, сколько общество отняло у людей сил и времени. То есть стоимость – это, на самом деле, не ценность, не благо, а абсолютное зло!

Что же это, получается, надо меньше работать? Конечно! Чем меньшим расходом труда мы сможем достигать того же уровня потребления, тем счастливее будем. Общество, где добыча еды требует труда только 5% населения, живет куда лучше, чем то, в котором требуется труд 90%. То есть производить, конечно, мы хотим больше, но только не стоимости, не зла и страданий, а всяческих благ, товаров и услуг. Стоимости нам бы как раз производить поменьше!

Что же такое тогда — этот капитализм? С одной стороны, каждый капиталист стремится к максимальному росту прибавочной стоимости. Для этого ему надо и производить как можно больше стоимости — он будет расширять производство и вовлекать в работу все больше и больше населения планеты. А если мы помним, что стоимость — это зло, это отнятые у людей время и силы, то капитализм пытается их отнять как можно у большего количества людей, любыми способами, прежде всего экономическим принуждением.

А с другой стороны, капиталист хочет как можно меньше стоимости отдавать. То есть рабочим он будет оплачивать вовсе не всю произведенную ими стоимость, а только минимально необходимый объем, нужный им для воспроизводства, и ему — для привлечения нужных работников. А еще лучше производить товары, которые в среднем требуют труда больше, то есть более дорогие, а работников иметь поменьше! И ради этого он готов двигать прогресс вперед, повышать производительность и развивать средства производства.

В этом и состоит диалектическое противоречие капитализма, который является его внутренним двигателем. С одной стороны, надо стоимости как можно больше создать (то есть отнять у людей), а с другой стороны, нужно максимально производительность повысить, чтобы в людях нуждаться как можно меньше, то есть чтобы стоимость сократить! И труда у людей капитализм будет отнимать как можно больше, чтобы этот труд вложить в средства производства, которые позволят тратить труда как можно меньше.

Основным итогом развития капитализма является создание таких условий, в которых процесс обеспечения потребностей станет производительным, что ради него понадобится тратить все меньше и меньше труда. И люди перестанут быть готовы жертвовать свои силы и время на дополнительное потребление или на повышение производительности через вложение труда в средства производства. И стоимость, эта мера страдания человечества начнет не расти, а сокращаться. И на этом этапе капитализм с его частным присвоением общественных страданий и построенной на нем системой распределения, источником экономического принуждения, станет помехой, а не двигателем прогресса.

Так что в будущем, когда вы слушаете любые рассуждения о стоимости в марксизме, помните, что стоимость только в сравнении двух товаров делает один более ценным, чем другой, потому что в нем страданий больше. А сама стоимость для общества в целом — не благо, не ценность, не самоцель, это вынужденное зло, которое нам надо победить.

А жизнь человека, освободившись от труда страдательного, отчужденного, вынужденного, откроется для «труда» радостного, всеобщего, творческого — того самого, который есть и призвание, и дело по душе, и способ самореализации. Но «трудовой стоимости» такой труд создавать не будет. Именно это Маркс называл коммунизмом — началом настоящей истории человечества.

Uncut

Как применять ТТС

Мы живем в экономике превращенных форм, в которой для описания экономических явлений у нас есть прекрасные инструменты экономики. В этих условиях многие левые (и я в том числе) задаются вопросом, чем же им может помочь Трудовая теория стоимости, если она не описывает реальный обмен (товары вовсе не обмениваются согласно их трудовой стоимости), и единственный вывод, который она помогает сделать, это о наличии мифической эксплуатации работников, находящихся в добровольных договорных отношениях с работодателями?

Collapse )
Uncut

"Главная проблема капитализма"

Пока на теоретическом фронте левой блогосферы затишье а политэкономия в загоне, весь мир пытается осмыслить свое новое состояние. Метафизики ноют, что что-то в капитализме испортилось, то ли денег много напечатали, то ли плохо рынок отрегулировали, то ли люди не хотят работать, то ли, наоборот, работают слишком много, но не там, то ли коммунистов недодавили, то ли наоборот фундаменталистам дали волю… Диалектики же ищут, в каком месте произошло очередное отрицание, и какой синтез нам светит. А отрицается многое…

Забавная дискуссия всплыла на тему «главной проблемы капитализма». Самым ярким, заметным «родимым пятном» капитализма называют товарное перепроизводство (это когда совокупный платежеспособный спрос, определяющийся суммой зарплат работников, заведомо ниже стоимости совокупного выпуска, произведенного этими работниками, на величину прибыли), с которыми связывают многие сегодняшние явления: закредитованность, вертолетные деньги, bullshit jobs, гонка вооружений, торговые войны и международное напряжение. Все это разные способы перераспределения денег в пользу работников-потребителей: из их будущих доходов, из общественного кармана, из кармана капиталистов, c завоевываемых рынков.

Еще одним дефектом капитализма признается конкуренция, точнее, все непроизводительные расходы, которые требуются только для удержания или завоевания доли рынка, и которые чаще всего определяются симметричными расходами конкурентов. Маркетинговые, патентные, юридические войны — затраты общественно-полезные сил и ресурсов не на создание ценности для потребителей, а на защиту или нападение на конкурентов. Это плата, без которой капитализм возможен, но крайне непригляден. Так сказать, меньшее зло.

Кто-то видит главным дефектом капитализма буржуазную демократию с буржуазной диктатурой, экономическую монополизацию и через нее узурпацию политической власти, угрозу нарушения балансов демократического сдерживания, рост неравенства и социальной напряженности, и даже моральную деградацию из-за идеологии личного успеха, индивидуализма и эгоизма.
Но является ли товарное перепроизводство или конкуренция «главной проблемой» капитализма? Нет, капитализм возможен и без одного, и без другого. Некоторое время.
Тут надо было бы сделать отступление и уточнить, почему у капитализма вообще возникает «главная проблема», а не множество равных между собой неприятностей. Но для этого надо осознать сущность, историческую роль и движущие силы капитализма как общественно-экономической формации. И за этим далеко ходить не надо: все отражено в названии.

Капитализм представляет собой систему общественного производства капитала. А капитал — это не просто богатство или деньги, не просто отложенное потребление, и даже не станки или товарные запасы. Капитал — это прежде всего сущность, способная к самовозрастанию. Капитал — это вложения, которые находятся в товарно-производственном обороте и за счет этого прирастают. То есть капитал является таковым только до тех пор, пока он приносит прибыль. А капитализм — это эволюционно сложившаяся система общественных отношений, которая обеспечивает этому процессу максимально благоприятные условия. Прибыль — это целевая функция всей капиталистической системы.

Таким образом, капитализм является капитализмом только до тех пор, пока капитал имеет способность к самовозрастанию. Это его сущность, и в этом кроется его главная проблема.
Чтобы капитал приносил прибыль, он должен быть включен в товарно-производственный оборот — то есть «вложен». Но этого мало. Он должен быть вложен в такие предприятия, для продукции которых есть платежеспособный спрос, превышающий расходы на ее производство. То есть люди должны быть готовы потратить на этот товар больше денег, чем они заработали. Это невозможно. Но возможно произвести такую продукцию, которую будут покупать не работники на зарплату, а капиталисты на прибыль. А капиталист будет приобретать только то, что может приносить прибыль, то есть средства производств. Значит, прибыль должна постоянно инвестироваться в расширение производства. Капитализм толкает капитал к самовозрастанию.

Вот это самовозрастание капитала и есть источник главной проблемы капитализма: перепроизводства капитала. Когда капитал возрастает так стремительно, что не может найти на рынке мест для вложения, которые приносили бы достаточную прибыль (не будем останавливаться на инфляции и рынке капитала), возникает эффект домино: капитал не может вернуться в оборот, платежеспособность спроса перестает возрастать с нужной скоростью, начинается товарное перепроизводство, падают прибыли, сокращаются возможности для инвестиций. Правительства достают способы применить шоковую терапию, чтобы перезапустить цикл роста — вливаниями в карманы потребителей (для поднятия спроса на товары потребления), капиталистов (для поднятия спроса на средства производства), войной за рынки (для поиска нового платежеспособного спроса) или просто войной, уничтожающей часть накопленного капитала. Но этот цикл не может остановиться, потому что капитализм производит капитал, и перепроизводство капитала — не сбой системы, а ее назначение.

Но разве перепроизводство капитала — это плохо? Разве плохо, если каждый работник сможет управлять целой фабрикой в одиночку? Разве капитала может быть слишком много? Ну и пусть 30% рынка обеспечивают потребителей, а 70% — средства производства! Вчера это 70%, сегодня будет 90%, завтра 99%, послезавтра 99.99%! Найдем применение. В чем проблема-то?
Увы, проблема в том, что такое прибыль. Без трудовой теории стоимости никто не сможет объяснить, что такое прибыль как феномен, чем она определяется и откуда она берется. Как выпуск замкнутой экономической системы может стоить больше, чем сумма ее затрат?

А с трудовой теорией стоимость вообще многие вещи встают на свои места. Например, по ТТС прибыль (совокупная по всей экономике) равна совокупной прибавочной стоимости. А прибавочная стоимость — это сумма (оцененного в деньгах) жизненного времени работников, которая потрачена на производство товара, минус сумма жизненного времени, которая потрачена на обеспечение воспроизводства этих работников. Иными словами, если (усредненный) работник за год работы производит товаров, способных прокормить в течение года двух таких же работников (один из которых он сам), то полгода и составят ту самую прибавочную стоимость, а в деньгах — прибыль, источник роста капитала и производства.

(p.s. Почему нас интересует именно труд работников, а не, например, затраты электроэнергии? Ну были бы мы электронами или солнечными батареями, оценивали бы в электроэнергии. А мы — люди. Вся ценность для нас измеряется в человеческой жизни. Кто хочет погрузиться — есть детальный разбор.)

Итак, беда в том, что в экономике, на 99.99% производящей средства производства, прибавочная стоимость на инвестированный капитал будет стремиться к нулю. Это Маркс и назвал тенденцией нормы прибыли к понижению. Даже если воспроизводство человека станет бесплатным, норма прибыли будет уменьшаться, потому что вся произведенная стоимость будет увеличивать накопленный капитал. И капитализм будет отрицать себя.

Рынок ищет выходы. Ищет способы сохранить капиталистические рыночные механизмы без прибавочной стоимости — например, переориентируя потоки капитала с приносящих прибыль предприятий в «инноваторов», в надувание стоимости акций. Пытается удержать капитал от возвращения в оборот, от инвестиций в условиях производства без платежеспособного спроса — пережигая его на электричество для биткоинов. Понижает в минус безрисковые ставки. И в конце концов закончит, конечно, мировой войной, как последним испытанным средством борьбы с перепроизводством капитала.

Но к счастью, капитализм производит не только свою главную проблему, но и свой главный подарок человечеству. Нужда в капитале — это то, что капитализм должен уничтожить. А что принципиально нового он должен создать? С чем он оставит человечество? Для меня это старая и избитая тема, вряд ли скажу что-то новое, но для кого-то со свежим взглядом, возможно, это отличный вопрос для диалектической разминки! Думаю, чем больше людей над этим задумаются, тем больше у нас будет надежды на светлое будущее.
Uncut

через белорусские тернии

Итак, виновных в дестабилизации Белоруссии уже не пересчитать по пальцам

  • честные люди, потому что их нагло обманули на выборах;

  • граждане, потому что устали от одного и того же политика;

  • европа, потому что нельзя терпеть последний оплот социализма под боком;

  • американцы, потому что надо отобрать у России Калининград и доступ к Балтийскому морю;

  • белорусский капитал, облизывающийся на приватизацию госпредприятий и развал конкурентов;

  • русский капитал, облизывающийся на приватизацию госпредприятий и развал конкурентов;

  • европейский капитал, облизывающийся на приватизацию госпредприятий и развал конкурентов;

  • американцы (еще раз) в качестве антикитайской политики;

  • либералы, потому что свобода лучше несвободы;

  • националисты, потому что надо защищать белорусскую самобытность;

  • Путин, чтобы отвлечь внимание от Хабаровска;

  • Навальный, чтобы подать пример российским борцам с режимом;

  • белорусская молодежь, потому что глупая и не помнит 90-х;

  • белорусские элиты, на подкуп которых перестало хватать денег из-за российского налогового маневра;

  • белорусский пролетариат и интеллигенция, беднеющие под гнетом кризиса;

  • Лукашенко, чтобы ... ой, ну это уже лишнее.

Хотя нет. Не лишнее. Диалектика.

Ибо Лукашенко, неясно каким чудом, но уберег Беларуссию от полной либерализации, сохранив ее в стазисе госкапитализме на костяке советской социальной инфраструктуры.
Сумел пролавировать между Европой, Россией и Китаем так, что обеспечил своей небольшой стране даже некоторой экономический суверенитет.

Но на сохраненном прошлом в буре мировой гонки, конкуренции и глобализации долго не выжить, надо опираться на нее и строить новое. В наше время "новое" — это IT. И Лукашенко даже начал строить белорусскую IT-отрасль.

Но вот беда, для IT-отрасли нужны совсем другие производственные отношения.
Которые никак не совпадают с госкапиталистической аграрно-индустриальной человекоемкой экономической базой.
И в которые никак не вписываются ни борьба с предпринимательством, ни антииждевенческие меры, ни масштабное участие государства... и ничего из того, что было нужно для сохранения своей базы.

И дети из IT недовольны образом будущего. Им нужно самовыражение, им нужна гражданская субъектность. И мечта о западной зарплате на перегретом рынке труда.
А родители с заводов недовольны, так как все, что им нужно — это тот самый образ будущего для их детей, где дети - хозяева своего будущего.

И теперь будущее будет бороться с прошлым, на котором оно выросло.

И может статься, победит будущее, выбив у себя из под ног эту самую экономическую базу прошлого до того, как встанет на свои.
А может статься, победит прошлое, которое задушит будущее, согнав его с экономической базы, которая после этого перестанет быть кому-то нужна.

Но может быть, родится и какой-то третий путь, который позволит не подрубить корни из прошлого, и в то же время не прервет полет будущего.
В котором будет место политической, экономической и творческой субъектности молодых, социальной защите для стариков, надежной работе для взрослых.

Но кто в Белоруссии породит такое будущее? Кто на него способен?

Не думаю, что банда Лукашенко, который в бандитском порядке воплотил народный страх перед беспорядочным бандитизмом приватизационного разгула. Искренне и честно.
Но явно и не ватага либералов, воплощающих негодующее отрицание всего лукашенковского, всего скопом, желательно под корень. Праведно и прогрессивно.

Где ты, команда строителей будущего, есть ли ты в Белоруссии?
Uncut

Конститутивные мотивы и конституционные реформы

Почему так сложно договориться, идти голосовать против поправок или не ходить? Кажется, даже при обсуждении "за" и "против" оппоненты могут понять, почему другая сторона придерживается своей позиции, уважать чужой выбор, хотя считать его неверным. А вот ходить или нет — готовы умереть, но не сдаться.

Андрей развил эту тему (сложность договориться) с точки зрения логического базиса. А я смотрю на нее под другим углом.

У Боулза я давно прочитал про конститутивные мотивы. Нет, это не желание или нежелание менять конституцию :) Это когда человек хочет не "получить что-то", а "быть кем-то". Выглядеть определенным образом в своих собственных глазах, а также глазах окружающих — действовать в соответствии с целостным образом, который на его взгляд достоин уважения. И часто эти мотивы важнее, чем собственная выгода, краткосрочная или даже долгосрочная.

Давайте посмотрим, каким образом государство ввело значительно число знакомых мне людей в полный клинч.

Начнем с того, что бытие определяет сознание. Как написано в известной цитате, кто в молодости не радикал — у того нет сердца; кто в зрелости не консерватор — у того нет мозгов. Правда, я бы помножил это утверждение на русскую поговорку: в 20 лет ума нет — и не будет; <вырезано про жену>, в 40 лет денег нет — и не будет. Те, кто до 30 был настроен весьма непримиримо, после 40 обзавелся приличной работой, финансовыми обязательствами перед семьей, жильем, автомобилем, а то и дачей... и, конечно, это не может не сказаться на его радикализме. В общем, кто в зрелости не за демократические реформы и уважение к власти — у того денег / работы / собственности нет. Мираж буржуазной демократии с возрастом стал куда более привлекателен, чем революционный запал, а позиция "активного гражданина" — весьма популярной, особенно в зажиточном секторе когнитариата.

Тут и повестка подоспела. То с Украины майдан грозит, то США санкции вводят, импортозамещение прет. А ты — ответственный гражданин, против всяких этих потрясений, но за власть народа, такую, демократическую. Сходил проголосовать "против Едра" — и демократию поддержал, и свой долг исполнил, и в стране все стабильно осталось. Лепота.

И тут эти во власти взяли и учудили этот цирк с конями! Мало что решили ни с того ни с сего конституцию переписать (аж вся сеть переругалась, зачем это нужно), так еще и целую оперу разыграли: Терешкова грудью встала за обнуление сроков, Памфилова — за "комплексный обед", а Путин милостиво предложил и народ тоже послушать, хотя вроде как все и решено. Еще и пандемия эта, черт бы ее побрал, подобралась: экономика трещит, врачи помирают, парад и тот сорвался.

Итого, что же мы имеем? Имеем демократическую процедуру, что вроде как хорошо. И идти надо.

Только процедура эта — демократические похороны на высшем уровне. К поправкам пристегнуто грубое, пошлое, хамское "обнуление", прямо-таки самый антидемократический ход из всех, что можно было бы придумать. Плевок в лицо всем апологетам института сменяемости. Замена референдума на какой-то плебисцит, т.е. обесценивание специального института всенародного голосования. Отвратительнейшая, гнусная, беспринципная рекламная кампания, как вчера из Министерства Правды, добивающая и так задушенные каналы коммуникации власти с народом.

Плюс к этому сделано все, чтобы облегчить фальсификации (ослабление контроля, досрочная неделя, электронка, надомники, нечеткий контроль паспортных данных, административный ресурс...) и чтобы затруднить реальное волеизлияние (голосование за все сразу). Ваше мнение нас не интересует, оно уже ясно, распишитесь.

Я бы грешным делом даже подумал, что это тонкий политический ход: отчаянная попытка власти вывести людей на улицы. Мол, мы сейчас разозлим народ, начнутся беспорядки, он типа нас "свергнет", а нам и не придется с этой экономической кашей разбираться — пусть сами расхлебывают! Так сказать, сами будут и виноваты, мы им еще с лазурного берега будем грозить: ага, вот вам, оппозиционерам, кушайте! Но нет, видимо, они это серьезно.

Что же нам делать?

Если ты ответственный гражданин с провластной позицией — вопросов нет, идешь и голосуешь. Если безответственный с провластной позицией — сидишь дома, чтобы не заразиться и других не заразить, и спокоен, что власть все сама как всегда разрулит. Если ты радикал или пофигист — ходишь протестовать и сидишь в автозаках или сидишь дома и смеешься над представлением.

Теперь вопрос, куда же податься человеку, который ответственный гражданин, но из оппозиции?

Не пойти — предать идеалы демократии, развязать руки нечестным оппонентам, самоисключиться из борьбы.

Пойти — молча утереться от плевка в демократию, осознанно занять позицию "лоха", которому ссы в глаза — все божья роса.

И там, и там внутренний, тщательно выстроенный, образ оказывается под угрозой. Что будет делать психика, чтобы его спасти?

У тех, кто решил не пойти — искать оправдания, почему участие в этой "демократической" борьбе недопустимо. Пандемия, нарушение процедур, простор для фальсификаций...

У тех, кто решил пойти — искать оправдания, почему все равно надо идти. Если не пойдем — власти фальсификации не понадобятся; делай что должен и будь что будет, нас должны услышать...

Естественно, мало найти "плюсы" в своей выбранной позиции. Теперь главное — полностью разрушить позицию альтернативную, чтобы не оставить себе места для внутренних сомнений.

И вот тут начинается война.

Для бойкотирующих те, кто идут — безответственные, не думающие в условиях пандемии о безопасности других людей упертые идиоты, которые помогают своей явкой власти легитимизировать смерть демократических процедур!

Для голосующих те, кто не идет — безответственные, ленивые идиоты, которые помогают власти безнаказанно развернуться и административно "нагнать" лояльных, нарушающие свои собственные демократические убеждения!

Это — столкновение в защиту своего рассудка, а не логический спор, в котором можно найти общий базис. Если обе стороны попытаются это сделать — то они окажутся в патовой ситуации, при которой ни голосовать, ни бойкотировать нельзя, так как базис на самом деле у них единый, но и та, и та позиция исходя из этого базиса — проигрышные.

Именно поэтому, мне кажется, обсуждение так обострилась и никак не может перейти в конструктивное и взаимоуважительное русло. Ведь если ты начнешь уважать его — ты перестанешь уважать себя.

Uncut

Скорбные уроки Камбоджи

Вчерашний день мы провели, осматривая черные страницы истории Камбоджи — точнее, Кампучии. Хотя мы знали, чего ждать, посещение тюрьмы и полей смерти было тяжелым опытом. Главным образом, потому что он заставлял снова и снова задаваться вопросом, «почему»? Как, зачем, для чего люди превращаются в машины по истязанию и уничтожению своих сограждан и вчерашних товарищей? И как этот кошмарный путь мог быть пройден обычными, не особо отличающимися от нас людьми, был пройден всего за ничего, за меньше чем несколько лет?

История Камбоджи больнее воспринимается еще и потому, что она произошла довольно недавно. От этих событий нас отделяет меньше, чем полвека. Еще живы участники этих событий, еще не заросли могилы и не обрушились здания тюрем.


Мозг всегда и все пытается рационализировать, найти объяснения. Он перебирает и отбрасывает один вариант простого ответа за другим.

Неужели это варварство азиатской страны? Да нет, достаточно вспомнить концентрационные лагеря просвещенной Европы. Это не примитивная жестокость.

Может быть, это биологическое, это стремление к делению на свой-чужой, это ксенофобия? Ведь есть же резня в Руанде, расцвет насилия на постсоветском пространстве (вроде Таджикистана и Узбекистана)? Но в Камбоджи не было национального фактора, тех же вьетнамцев депортировали, пытали и уничтожали вовсе не по национальному признаку.

Особенности политического строя? Это, очевидно, чушь — уничтожение коммунистов при Пиночете или евреев при Гитлере шло ничуть не с меньшей жестокостью и бесчеловечностью, чем уничтожение контрреволюционеров при Пол Поте. Сам Пол Пот и его политика в этом отношении неважны.

Сразу отбрасываются все идеи на тему того, что это просто происки отдельных садистов. На фабриках пыток и смерти работают добропорядочные граждане, психика которых меняется, скорее, как последствие кошмарной деятельности, чем выступает ее источником.

Нет, корни всего этого лежат где-то совсем в другом.


Поражает прежде всего бессмысленная абсурдность всего происходящего. Политически «неблагонадежных» граждан свозили в тюрьмы — это нельзя оправдать, но причины этого можно понять. Паранойя и потеря контроля, борьба за удержание власти в рассыпающемся обществе могут привести к тому, чтобы власть начала борьбу против потенциально опасных элементов общества, и даже можно представить, как это доходит до крайности и глупости. Даже уничтожение семей под предлогом «чтобы не мстили» укладывается в страшную, но все-таки логику. Но вот дальше?

Людей, свезенных в тюрьмы, пытают. Пытают, пока не получат признание, после чего казнят. Казни проводят на полях смерти, тайно, скрытно. Всем заключенным ведут строгий учет, никто не должен быть потерян. Тем, кто не признается, делаются попытки продлевать жизнь — пока не сознаются. Даже о смертях тех, кто умер при пытках до подписания признания, докладывается наверх, как о несанкционированных убийствах!

Ну ладно, мы привыкли, что война, борьба часто приводят к тому, что «цель оправдывает средства». Мы не судим Америку за сброс двух ядерных бомб на гражданское население городов. Но какова цель всего этого механизма?
Что тут вообще может быть оправдано?

Можно понять логику правителя, который казнит несогласных и для устрашения выставляет их головы на кольях вокруг своего дворца. Но ведь пытки ведутся втайне! Они ведутся не для устрашения других! Более того, в тайне проходят и казни сознавшихся «предателей». Вся эта сложная, жестокая система, ломающая и заключенных, и палачей — это же для общества «черный ящик», в котором пропадают несогласные, и из которого выходят отчеты для руководства: столько-то уничтожено санкционированно, столько-то умерло в процессе, столько-то ДДТ израсходовано… Тут даже нет немецкой псевдорациональности по принудительному труду или «переработке» трупов на материалы! Зачем внутри этого черного ящика люди месяцами под пытками, зачем умирают в муках? У всего того, что происходит внутри, нет никакой цели, даже сколь-нибудь извращенной, чтобы она могла оправдывать содеянное хотя бы в глазах психически искалеченных правителей!


Зачем задумываться над такими вещами? Разве они не отделены от нас годами и тысячами километров? Разве нельзя списать их на массовую истерию, на идеологическую накачку толпы, стадные чувства? Но мы знаем, что нельзя. Пытки заключенных, бессмысленное лишение доступа к лекарствам больных в тюрьме — не тайна и не исключение, это происходит каждый день и в нашей же стране. Разве нужна массовая истерия или идеологическая накачка, чтобы пьяный полицейский пытал арестованного бутылкой из-под шампанского? Разве потребовался правитель с радикальной идеей, чтобы донецкая область на ровном месте превратилась в тлеющий котел, в котором мучаются и умирают мужчины, женщины и дети прямо сейчас?

Нет, бессмысленность, абсурдность логики этого «черного ящика», перемалывающего людей без всякой причины и выпускающий только отчетные цифры, она гораздо ближе к каждому из нас, чем мы думаем.

Завтра мы заставляем учителя и врача тратить десятки часов своей жизни, чтобы заполнять руками горы бессмысленных отчетов, которые никому на самом деле не нужны, устраивать мероприятия, которые служат только показухе, бесплатно обслуживать выборы, которые им даром не сдались, потому что давно никого не выбирают.

И завтра на работе директор школы или главврач больницы, подчиненный которого не справляется со своими задачами, которые считает непонятными, или бессмысленными, или невыполнимыми, вызывает его на «ковер» и начинает его пытать — орать на него, унижать его, угрожать ему, делать выговор, лишать его премии.

Он ставит на рабочих местах за спиной работников камеры, нормирует их время до минуты, проверяет их на детекторе лжи, он требует от них объяснительных! Даже уволить он подчиненного не в состоянии — он должен получить от него заявление по собственному желанию. Подчиненный обязан сам подписать себе приговор.

Зачем нужны эти объяснительные, этот фарс с увольнением по собственному желанию?! Чем это по сути отличается от признания, которые узники объекта S-21 должны были писать на школьной доске, чтобы прекратить пытки?

О боги, как символично — на школьной доске! Вчера мы одевали на неуспевающего ученика ослиный колпак. Сегодня мы одеваем учеников в форму, — ради исполнения указания руководителя, ради отчета, — и, если ученик нарушает требования к форме, вызываем его к этой самой доске и унижаем перед одноклассниками или в кабинете директора перед родителями.

Как далеко мы можем зайти по отношению к ученику, который пошел против школы, который не учится, или хулиганит, который — о боже! — вышел на митинг против власти? Мы готовы не только его запугивать, угрожать ему постановкой на учет в полиции, мы готовы требовать, чтобы он перевелся в другую школу… мы готовы угрожать ему благополучием его семьи, обещанием проблем родным и близким. Ради ученика? Ради школы? Ради кого?!


Найдите эту систему, производящую пытки и смерть в миниатюре. Это не бесправие и не беззаконие порождают ее, она сама источник истинного бесправия и беззакония. Она недалеко от вас, она прямо под боком. Террор, гражданская война, разруха всего лишь открывают для нее новые двери. Но ее истинная сущность — не в терроре, не в политике, не в национальной розне, не в идеологии.

Мы давно расчеловечили друг друга. Мы расчеловечили людей в трудовых отношениях: люди это товар, это ресурс, а начальник — это не человек, это обеспечивающая достижение результатов система. Мы расчеловечили полицейского — он «машина защиты порядка», мы расчеловечили преступника — он «нарушитель порядка». Мы расчеловечили ребенка — он является средним баллом по предмету, мы расчеловечили учителя — он является средней зарплатой и набором сданных отчетов, расчеловечили родителя — он является степенью вероятности появления жалобы на школу. Расчеловеченный палач, который должен экономически эффективно выполнить дневной норматив по убийству детей предателей родины, работает с продуктом расчеловеченного конвоира, который производит закрытые путевые листы на транспортировку указанного груза — предателей родины, которых ему поставляет расчеловеченный тюремщик, который производит своевременное получение признания из поставляемых ему продуктов работы расчеловеченного функционера, задачей которого является степень благонадежности на отведенной ему территории…

Институты — самое великое достижение общества, которое выводит взаимодействие людей на принципиально иной уровень, недостижимый для общества, построенного на межличностных отношениях. Они позволяют создать что-то больше человека, но это может привести к тому, что от человека останется что-то меньше человека. Концентрационные лагеря, производство признаний в предательстве и братских могил — радикальные последствия институционализации.

Мы как человечество должны преодолеть этап отчуждения в институционализации. Мы должны строить институты, в которых в отношения вернется человек. У меня есть на это надежда — бирюзовая парадигма дарит нам надежду на такую возможность, возможность спасти человека и сохранить эффективность институционализированного общества. Но и прямо сегодня я понял, что мне придется тяжело каждый раз, когда я стану жертвовать своей человечностью в пользу любой функции любого института. И я рад этому.
Uncut

Организация труда — неизвестные единомышленники

Я, когда в 2014 году писал Социализм 2.0: организация труда, вообще думал, что многие вещи там самоочевидны и будут интересны в обсуждении, несмотря на мой корявый язык. Но этого не произошло, причем не произошло кардинально — людей, готовых обсуждать эти идеи, я не нашел (что отражено в числе комментирующих). Может, плохо искал. Немного переработав материал, я подготовил и провел серию семинаров для менеджмента нашей компании с фокусом на систему мотивации (которые получились очень хороши, на мой вкус), но, конечно, наша компания на тот (да, наверное, и на этот) момент до этого еще не доросла.

Когда в 2015 году я прочитал эпохальную книгу Лалу "Открывая организации будущего", я почти плакал — с одной стороны, от счастья, что мои теоретические обобщения нашли свои практические иллюстрации, и что общество движется в нужную сторону, а с другой стороны, от зависти, потому что в целом вопросом занялись профессионалы и дилетантам вроде меня можно расслабиться и заняться чем-то другим. Еще до выхода перевода я на семинаре познакомил с ее основными положениями часть наших руководителей; позже, когда вышла русская версия, у нас в компании стали появляться новые люди, уже знакомые с ней, хотя по-прежнему интерес к ней остается исключительно умозрительным.

Но прошел год, потом другой — интересующихся самоорганизацией прибавилось, agile вышел из сферы разработки ПО и для многих стал бизнес-идеологией, в России появился сертифицированный консультант по holacracy, началась Business Agile Conference... И только сейчас я впервые увидел доклад человека, с которым я почувствовал себя "на одной волне". Прозрачная з/п (о чем я спрашивал еще Избёнку-ВкусВилл в прошлом году); понимание того, что организация не может быть сетью людей, а должна быть сетью команд; принципы автономии и по-Бировски качественно спроектированные "усилители" и "фильтры" организационного разнообразия при посторения системы управления. И при этом он уверен в том, что революция неизбежна, программисты — это "новый пролетариат", а норма прибыли на рынке демонстрирует тенденцию к понижению. Так что всем, кому эта тема небезразлична, крайне рекомендую: